В течение последних лет мир наблюдает за стремительностью миграционных процессов, за новым «великим переселением народов» и сходится в различного рода «битвах» о нужности и необходимости института убежища.

Maryjournal поговорил с адвокатами из разных стран, занимающихся миграционными делами и расспросил о сходствах и различиях их работы. Первым из этого цикла стал разговор с российским адвокатом Ириной Бирюковой.

 

Мj Сколько лет вы работаете адвокатом и как пришли к желанию заниматься миграционными делами?

 

— Адвокатом я работаю уже 11 лет, а к миграции пришла совершенно случайно.

До Москвы я жила в Липецке, там, собственно говоря, и получила статус адвоката, в 2005 году. Один мой коллега, а по совместительству мой хороший знакомый и друг, попросил поучаствовать в деле по экстрадиции. А я ничего не знала еще, я только получила [адвокатский] статус, буквально 2 месяца прошло. Пришлось взяться и учиться на ходу. И это было мое первое дело по экстрадиции, у нас украли человека, это было дело «Муминов против России», известное достаточно, там и ФСБ свою роль сыграло и мы это установили, и уголовное дело мы возбуждали против начальника Центра временного содержания.

Дело вела Лена Рябинина, которая, к сожалению, ушла от нас безвременно, а на тот момент она работала в «Гражданском содействии». И вот с этого времени у нас началась с ней работа, когда надо что-то сделать, как-то помочь, «Гражданское содействие» приглашали [периодически] в Москву, потом мы поддерживали связь, и, когда я уже приехала сюда жить, начали плотно работать. И потом «Гражданское содействие», спустя полгода после моего переезда пригласили меня  и решили, что я буду с ними сотрудничать.

Мj То есть какое-то время вы работали в «Гражданском содействии»?

— Я с ними сотрудничаю с момента получения моего адвокатского статуса, то есть 11-й год, сначала удаленно, а начиная с 2012-го года, несколько лет работала очень плотно: проводила личные приемы граждан, участвовала в судебных заседаниях. Сейчас я там не работаю уже, с ноября прошлого, 2015 года, но мы сотрудничаем по-прежнему, по отдельным каким-то делам, поручениям, и так далее.

С уголовными делами все понятно; когда ты работаешь с клиентом, то ты понимаешь — либо виноват, либо не виноват, исходя из этого выбираешь себе стратегию ведения дел. А когда приходят с миграционными вопросами, от твоей стратегии вообще ничего не зависит, абсолютно.

Мj То есть, что первое же дело, которым вы занялись, оказалось достаточно успешным, вам понравилось и больше других дел не захотелось?

— Нет-нет. Я занимаюсь уголовными делами, миграционные дела не единственное мое направление, просто так получилось и в последнее время так складывается – как бы я ни старалась от этого уходить: потому что это очень тяжело всегда, мне кажется иной раз тяжелей, чем некоторые уголовные дела… Я стараюсь в последнее время уходить-уходить, но это не получается (смеется).

Говорят, что дела выбирают адвокатов, а не адвокаты – дела. Потому что люди приходят, просят, ты говоришь, что ты не занимаешься этим больше или занят,  но просят очень-очень и я не могу отказать, приходится помогать.

Мj А почему вы называете эти дела «тяжелыми»?

— Ну, потому что с уголовными делами – тут все понятно бывает; когда ты работаешь с клиентом, то ты понимаешь — либо виноват, либо не виноват, исходя из этого выбираешь себе стратегию ведения дел. А когда приходят с миграционными вопросами, от твоей стратегии вообще ничего не зависит, абсолютно.

Избирательность в законе — это не касается только лишь миграционных вопросов, это везде так, но миграционных вопросов это касается много больше, потому что: то мы «дружим» с этим государством, значит мы ему «помогаем», через полгода мы передумали и ставится запрет вообще на любые действия, причем запреты могут быть негласные.

Да, ты конечно понимаешь, что именно  тебе надо делать, но какие решения в ответ будут приходить, и как потом выстраивать работу – это вообще каждый раз непонятный случай. Особенно сейчас. И тут взаимосвязаны и задействованы не только один человек, а вся его семья, супруг или супруга, дети, родители, и вот это всегда, конечно, тяжело, все судьбы тяжелые.

Особенно когда непростые дела, ладно бы просто какой-то миграционный вопрос, а когда это связано с убежищем по тому или иному основанию – а наша страна вообще никому не хочет давать статус беженцев и временное убежище, очень со скрипом дает,—  в итоге надо доказать, что человек нуждается в этом, и для меня это психологически тяжело.

И это получается не столько адвокатская работа, сколько работа психолога. Работаешь с человеком больше как психолог, объясняешь ему что-то, успокаиваешь. В уголовных делах все же ты работаешь как адвокат. Да, ты тоже разговариваешь, где-то успокаиваешь, где-то ругаешься, но там есть уголовный кодекс, есть уголовно-процессуальный кодекс, и тебе более или менее понятно, куда надо идти и что делать. А здесь – нет.

Мj А почему непонятно и от кого зависит, чтобы было понятно?

— От власти. (ненадолго замолкает).

И от той политической ситуации, которая есть на текущий момент. Законы есть, но они не то чтобы совсем не работают… Они очень избирательно работают. Понятно, что это не касается только лишь миграционных вопросов, это везде так, но миграционных вопросов это касается много больше, потому что: то мы «дружим» с этим государством, значит мы ему «помогаем», через полгода мы передумали и ставится запрет вообще на любые действия, причем запреты могут быть негласные, как вот во время войны на юго-востоке Украины было, и ты понимаешь, что вроде бы было полгода назад было одним образом и ты  людям помогал, а сейчас нам говорят в ответ: извините, но вот [есть] некое распоряжение сверху.

Когда начались серьезные боевые действия на юго-востоке Украины, то пошел большой поток, но люди все равно приходили с такими вопросами: «Вы знаете, нам не надо убежище, нам как-нибудь здесь перекантоваться, какое-то время, а потом мы хотим вернуться назад». То есть «мы здесь ненадолго».

Мj Расскажите подробнее, как было с Украиной.

— Это была ситуация достаточно сложная с убежищем…

Сначала пошел поток вроде и не очень большой, я как раз работала в «Гражданском содействии» и сидела на приеме, хоть и понятно, что не все шли к нам, но все равно исходя из того, сколько людей к нам обращалось,  мы понимали примерные масштабы.

И когда поток был еще небольшой, никто не понимал сначала, что с ними делать, но как-то в рабочем режиме все решалось. А вот потом, когда пошел массовый поток, миграционные службы и Московской области, и Москвы – я в данном случае говорю про Москву, [хоть и] по регионам тоже все было достаточно сложно, но у нас пункты есть по многим регионам и мы старались оперативно решать эти вопросы, так вот, когда пошел поток массовый, то миграционная служба просто остановилась.

У них нет достаточных сотрудников, если есть сотрудники, многие не очень квалифицированные, или они в принципе не знают что делать…

И мы начали – поскольку мы плотно сотрудничаем с миграционной службой, не знаем как сейчас это будет после передачи в МВД, — но тогда мы большую помощь им оказывали, они сами к нам многих направляли, чтобы мы уже подготавливали пакеты документов, объясняли что и как, чтобы люди не приходили по пятнадцать раз и не спрашивали. И они сделали тогда и в выходные дни приемы, чтобы очереди немножко разрядить. И более-менее началась нормальная работа. И так она шла, волны были, когда-то чуть больше, когда чуть меньше, все зависело конечно от активности военных действий, которых «как бы там не было».

Мj А сколько человек в день примерно было? Или в неделю?

— Мы принимали три раза в неделю. Когда по 60 человек в коридоре стояло, когда по 20, когда больше, мы сделали электронные очереди. Прием юристы ведут с 10 утра и до 8 вечера. Кто принимает с 10 до 20, кто-то принимает до обеда, кто-то после обеда его меняет, и у нас тогда вообще было очень напряженно. На одного юриста в день в зависимости от сложности вопроса было и 10, и 15 человек, и 5, и 20, по-разному.

Статус беженцев кроме «беркутовцев» вообще никому не давали. Всем остальным давали только временное убежище.

Мj Это началось сразу же, летом 14-го года?

— Да, сразу же. Сначала пошел не очень большой поток людей, потому что все ожидали, что это будет недолго. Потом, когда стало понятно, что это надолго, и когда начались серьезные боевые действия, то пошел большой поток, но люди все равно приходили с такими вопросами: «Вы знаете, нам не надо убежище, нам как-нибудь здесь перекантоваться, какое-то время, а потом мы хотим вернуться назад». То есть «мы здесь ненадолго». И даже впоследствии, когда поток стал еще больше, у многих уже было временное убежище, они спрашивали, конечно, что им можно и что нельзя, а мы говорили, что вы в принципе, можете получить гражданство, если вы хотите. Так вот, очень большая часть не хотела получать гражданство. Все говорят: «мы поедем назад». Все рассчитывали, что это на совсем небольшой промежуток времени. И ситуация дальше разворачивалась таким образом: когда по мнению наших властей, началось улучшение ситуации и они решили, что убежище… Понимаете, многие просто не хотели ничего получать, ни убежище, никакой иной статус, потому что там и очереди, и всякая бюрократическая волокита, и многие жили здесь просто нелегально.

И для того чтобы более-менее понимать что с ними делать, власти сказали: вот вам срок, если вы до этого срока не определитесь, то мы будем вас выдворять. Причем сначала это было на уровне слухов, потом пошел опять большой поток обращаться к нам за советами.

Эта информация в СМИ расходилась раньше, чем выходили официальные документы, потом были официальные документы в которых срок был уже немного изменен, и так было пару раз, и все время были эти волны, человеческие, пока не установили четкий срок [окончания приема беженцев].

Но беженцы с Украины все равно еще появляются.

Мj Но они ведь именно беженцы, а не вынужденные переселенцы, как в случае с Чечней, как российской территорией, например?

— Ну, вообще-то, статус беженцев кроме «беркутовцев», никому не давали. Всем остальным давали только временное убежище.

Мj Кроме бойцов «Беркута»?

— Да.

Мj А что, бойцы «Беркута» тоже бежали?

— Да, были те, кто не хотели воевать. Статус беженца получили около 270 человек. Его не дают вообще. Если по всей стране кому-то одному раз в год дают, то это вообще победа. Потому что беженцем признают пожизненно.

Мj То есть получается что Россия в принципе действует в этой точке согласно международных норм, как бы.

— Вот именно «как бы».

Мj И также есть два статуса – политическое убежище и временное убежище?

— У нас вообще-то три.

Мj Расскажите о них.

— Есть статус беженца, есть временное убежище, и есть политическое убежище.

Мj А в чем разница между статусом беженца и политического беженца?

— Мы пытаемся бороться с тем, чтобы их было хотя бы два, чтобы потому что статус беженца и временное убежище они по своей структуре примерно одинаковые. Просто расширить какие-то рамки, даже пусть бы убрали этот пожизненный срок, установили бы какой-то временной критерий, но они не хотят на это идти, поэтому статус беженца не дали даже Сноудену, ему дали временное убежище (смеется).

Мj Правда?

— Да.

Мj Расскажите какие преференции, кто является или может являться бенефециаром любого из статусов, что он получает в связи с присвоением статуса например, дачи временного убежища. Что это такое в России?

—  Это гуманитарный статус, дается по каким-то гуманным основаниям: беременность, из-за которой человек не может вылететь, болезнь, которая не лечится в стране прилета, то есть временные обстоятельства из-за которых человек не может выехать из страны. Например, война. Подразумевается, что война – это временное обстоятельство, статус [временного убежища] дается на год, и впоследствии либо подтверждается и продлевается, либо отказывают в продлении в связи с тем, что отпали основания.

Единственная преференция у человека со статусом беженца в России — это его пожизненный срок, но все равно каждый полтора года ты подтверждаешь, что продолжаешь проживать на территории России. Других преференций никаких. Разницы тоже никакой нет, у нас нет никакой материальной поддержки, никому. Есть социальные гарантии какие-то.

Статус беженца рассмотрим на примере Афганистана, например, человек работал в какой-то американской компании, и был вынужден бежать, потому что иначе бы его там талибы убили.

Это если совсем просто объяснять.

С политическим итак все понятно, тут и объяснять не надо, это беженец, который по политическим мотивам не может вернуться в страну гражданской принадлежности, к таким беженцам внимание со стороны властей наиболее пристальное.

Единственная преференция у человека со статусом беженца это его пожизненный срок, но все равно каждые полтора года ты подтверждаешь, что продолжаешь проживать на территории России. Других преференций никаких. Разницы тоже никакой нет, у нас нет никакой материальной поддержки, никому. Есть социальные гарантии какие-то.

Мj Какие?

— Можно оформить медицинскую страховку. Подразумевается, что беженец пользуется всеми теми же правами, как и граждане России, за исключением избирательного права. На практике все очень и очень сложно, потому что у нас все без исключения социальные структуры — они вообще не понимают [сути этих статусов]… Если у нас даже суды не понимают разницы между статусом беженца и временным убежищем, и в принципе [не разбираются] что это такое – то в социальных структурах люди вообще [не хотят разбираться]… В столицах еще как-то с этим попроще, потому что мы их постепенно приучаем к терминам,  что это, кто это и что с этим всем делать, на что они имеют право, и на что они не имеют права, издаем постоянно буклеты, которые распространяем в том числе и в социальных каких-то организациях. А вот в регионах все гораздо хуже. Приходится отстаивать, «отбивать», потому что никто не знает, даже сотрудники ППС не знают что такое убежище, и пытаются очень часто, даже в Москве, выдворить граждан у которых есть временное убежище, они так и говорят, что мол это для них ничего вообще, этот документ. Это не регистрация – если например у гражданина есть временное убежище, но он не зарегистрирован нигде, то по закону о беженцах его выдворить нельзя, но сотрудники полиции не понимают этого. Они понимают это по своему: если нет регистрации, значит нужно выдворять. Они ловят, составляют протокол, если это выдворение, то надо обязательно везти человека в суд, и вот там если судья захочет выслушать, а не за 1 минуту 58 секунд составляет протокол на выдворение не смотря никакие документы: потому что такие случаи бывают, у нас с временным убежищем помещали в СУВСИГ —  это такая миграционная тюрьма, то тогда да, можно попробовать доказать, что тебя нельзя выдворять.

Приходится отстаивать, «отбивать», потому что никто не знает, даже сотрудники ППС не знают что такое убежище, и пытаются очень часто, даже в Москве, выдворить граждан у которых есть временное убежище, они так и говорят, что мол это для них ничего вообще, этот документ.

Мj Кто принимает решение о предоставлении статуса?

—  УФМС. Вообще по идее, каждое территориальное управление должно принимать эти решения. Но на практике любое убежище, а уж тем более статус беженца проходит через ФСБ.

Мj Какие нужны документы?

— Может не быть ничего. Желательно чтобы были документы, устанавливающие личность, хоть какие-нибудь, но даже если нет ни одного документа, это не основание для отказа в принятии заявления.

Мj Вы участвовали в подготовке международного доклада «Россия как страна убежища».

— Его готовила Буртина Елена Юрьевна, по большей части, а мы как могли принимали участие, своими делами.

Мj Когда подобные доклады презентуются, представляются на международном уровне, чему это способствует и для чего это нужно в случае с Россией например?

Когда с этим выходишь на международную арену, то рассказываешь об этом с надеждой, что со стороны международных органов, международного сообщества будет какая-то реакция, которая сподвигнет наши власти на какие-то движения в лучшую сторону. Но мы пока этого не увидели, только все хуже пошло наоборот.

— В целом это делается для того, чтобы попытаться расшевелить наши власти. Потому что когда мы представляем это на нашей территории: ну да, почитали доклад, да, нарушения прав, ну, что сделать, ничего страшного – где у нас права не нарушаются, — это одна история. А когда с этим выходишь на международную арену, то рассказываешь об этом с надеждой, что со стороны международных органов, международного сообщества будет какая-то реакция, которая сподвигнет наши власти на какие-то движения в лучшую сторону. Но мы пока этого не увидели, только все хуже пошло наоборот.

Мj К вопросу о передаче МВД всех миграционных дел.  Вы видите в этом какие-то положительные моменты? И что вы вообще об этой передаче думаете?

— Сейчас вся служба УФМС передана в МВД. УФМС как отдельная структура больше не существует.

Положительных моментов никаких не видим за исключением того, что все-таки руководитель подразделения будет человек, с которым можно работать. А в остальном один сплошной отрицательный момент. Потому что МВД в принципе не знает, что такое убежище, что такое миграционные вопросы, они вообще ничего не знают об этом. Мы говорим о том, что теперь, исходя из того, что эту службу передали в МВД надо какие-то проводить обучающие программы, семинары для их сотрудников, сотрудников МВД. Вообще-то получается что те, которые их ловили и сажали в СУВСИГ и выдворяли/депортировали, они теперь должны будут с ними разбираться  и заниматься их вопросами. И парадоксально, что мы теперь будем жаловаться не только руководителю вот этого подразделения УФМС, которое да, понимает в этих вопросах, но если мы захотим отменить ее решение, мы должны жаловаться руководству МВД, которое не понимает в этих вопросах ничего (смеется). Нам пока смешно, но это смех из поговорки.

Сейчас у нас добавляется еще одна лишняя инстанция, которая нужна бывает иногда, потому что затягивают временные рамки рассмотрения и за этот период времени у человека может что-то поменяться, решиться как-то его вопрос. А так обычно это происходит так: отрицательное решение принимает управление, какое-то например региональное, и мы имеем право его обжаловать в вышестоящую ФМС России. Дальше, в случае отказов мы идем в течение трех месяцев в обычный суд первой инстанции, там, как правило, этими вопросами занимается всегда один судья. Их немного и всегда один и тот же. Это суд первой инстанции, потом апелляция во второй инстанции, после этого решение вступает в силу.

Mj О, много инстанций на обжалование. Как вы думаете, а в чем основная причина, что в России все так скрежещущим образом это происходит? И насколько я понимаю, государство никак не поддерживает финансово ни временных переселенцев, ни беженцев? Как вы думаете в чем причина?

— Тут комплекс причин. Во-первых, у сотрудников миграционной службы очень маленькие зарплаты, что само по себе порождает  комплекс проблем, потому что у них постоянно меняются сотрудники. Стоит не сопроводить человека в ФМС 2-3 месяца, и смотришь  — у них уже новые сотрудники. Большая текучка и, соответственно, поскольку приходят молодые люди, зарплата маленькая, и им не хочется и некогда вникать в эти вопросы. Потому что ведь миграционные вопросы – это очень узкая специализация, в этом надо понимать, этим надо заниматься или хотя бы знать, где можно посмотреть информацию. Вторая причина тоже вытекает из их маленьких зарплат. Это коррупционная составляющая. Ну, и, конечно политическая ситуация в стране, безусловно.

Все и всегда зависит от того, с кем мы «дружим» в данный момент. Мы с Турцией не «дружим», все плохо с Турцией, мы всех повыдворяли и всех позакрывали, всем позакрывали бизнес.

Мj Что вы имеете в виду, когда говорите о политической ситуации?

— Все и всегда зависит от того, с кем мы «дружим» в данный момент. Мы с Турцией не «дружим», все плохо с Турцией, мы всех повыдворяли и всех позакрывали, всем позакрывали бизнес. В случае с юго-востоком Украины одно время «дружили» с кем-то, значит давали убежище.  С Сирией «дружим-помогаем», значит даем им убежище. Но с Сирией было непонятно совсем, то давали, то не давали, у меня несколько дел в ЕСПЧ лежит сирийских, им не дают убежище, хотя там идет война, даже в период активных военных действий, когда не было даже авиасообщения, Россия не давала им убежище. Их сажали в СУВСИГ  для выдворения, и, даже несмотря на активные военные действия, даже несмотря на то, что у нас не было авиасообщения, суды говорили и миграционные органы говорили, и полиция, что их может принимать Турция, необязательно им лететь в Сирию – и это было, несмотря на нашу «дружбу». Тут политическая ситуация играет важнейшую роль. Даже если мы «дружим», это не факт, что Россия будет давать убежище.

С Сирией было непонятно совсем, то давали, то не давали, у меня несколько дел в ЕСПЧ лежит сирийских, им не дают убежище, хотя там идет война, даже в период активных военных действий, когда не было даже авиасообщения, Россия не давала им убежище.

Мj Знаете, я хочу попросить вас рассказать какую-нибудь историю из практики, которая произвела на вас особенное впечатление.

— Миграционную?.. Да тут какую историю ни возьми, она любая будет грустной.

Была ситуация с экстрадицией, мы не смогли «отбить» человека, ни в высших инстанциях, ни в Европейском суде…

Представьте, допустим, у человека есть завтрашний день и, допустим, с сегодняшней полуночи его должны выпустить за истечением срока содержания под стражей. И за ним в 23-30 приходят люди, дают ему 10 минут на сборы, это при том, что если тебя в нормальной ситуации освобождают за истечением срока содержания под стражей, то родственники ждут освобождения с утра и до полдевятого вечера под воротами. А здесь за полчаса освободили, собрали, вывезли и посадили в поезд. За полчаса до истечения срока содержания под стражей.

Мj И сразу нашлись ресурсы…

— Да. Хотя он сидел полтора года под стражей.

Мj Ирина, когда вы общаетесь с коллегами из других стран, что они говорят, как отзываются на нашу практику?

— Мы действительно много общаемся, я сейчас очень плотно сотрудничаю с Австрией, например, и по экстрадиции и по уголовным делам…

Когда кто-либо из коллег узнают, что я работаю в России с этой категорией дел: с миграцией, с экстрадицией, с уголовными делами, которые связаны с экстрадицией, и когда узнают как долго я работаю, а никто почему-то не верит, что у меня такой большой опыт… и первым делом мне говорят, — из какой бы страны человек не был: как вы там работаете? (смеется). Это всегда первый вопрос.

На меня МИД пожаловался в адвокатскую палату, что я защищаю нелегально находящихся иностранных граждан на территории России – мне даже смешно было, пожаловался консульский департамент МИДа на меня в мою палату: разберитесь с ней. И я пришла давать объяснения.

Второй вопрос, который всегда всех интересует, это не оказывают ли на нас давление спецслужбы. Я отвечаю, что палками пока не бьют. Понятно, что мы знаем, что нас прослушивают, что нас читают, это все понятно…

Когда на меня МИД пожаловался в адвокатскую палату, что я защищаю нелегально находящихся иностранных граждан на территории России – мне даже смешно было, пожаловался консульский департамент МИДа на меня в мою палату: разберитесь с ней. И я пришла давать объяснения. Палата сказала, конечно же, мы ответим, что работа адвоката такова, что мы не выбираем легально человек находится в России или нелегально, мы не можем отказать в оказании юридической помощи. Но мне в палате добавили, мол вы же понимаете, с какой категорией дел вы работаете? Вы же живете одна, у вас ребенок, вы не боитесь, спросили меня в палате… (улыбается).

Поэтому все иностранные коллеги, всегда, говорят одну фразу в итоге: ну, у тебя же есть шенген, если что?

Амьен — Москва

Сентябрь, 2016

Мария Ноэль