Интервью с Тома Понте, преподавателем французского языка для иностранцев (Cap Formation Picardie) было сделано в январе 2016 года. MJ был тогда в полу-задуманном состоянии и предполагалось, что разговор будет опубликован в другом издании.

Отправляясь беседовать с месье Понте, единственное, что меня интересовало глобально, было: почему парижанин, имеющий за плечами Сорбонну, три языка, помимо родного и несколько других, на которых он может объясниться, преподает французский язык иностранцам в Амьене.

Фраза «Париж и все остальная Франция» для французов и фраза «есть ли жизнь за МКАДом» для россиян не сходятся только в той части, что французская провинция за редким своим исключением не мечтает и не стремится жить в столице. В части же «экстравагантности» такой поступок, как переезд из Парижа в пусть тоже столицу, но все-таки — провинциальную, даже по меркам Франции, страны в общем небольшой, интересовал меня самым жгучим образом. Среди известных французов такую штуку с Амьеном провернул, например, Жюль Верн.

Разговор, который получился, я не могу предварить обычным в таких случаях вступлением, или, как у журналистов говорят «лидом», а могу лишь констатировать: моя страсть к лонг-формату в разговорах не только с «классиками», но и с «современниками» оправдала себя в этой беседе немного больше, чем полностью. Настолько больше, что я сделала из нее две серии.

Mj Почему Вы здесь работаете ?

T Почему я работаю в Cap Formation (курсы французского языка для иностранцев, в настоящее время аффилированные OFIIMj) или почему я работаю преподавателем французского?

Mj И то, и другое.

— Я учился на факультете истории (Paris X Nanterre, 2001-2004 — Mj) и хотел быть спортивным журналистом. Во Франции, для того чтобы стать спортивным журналистом, нужно иметь диплом уровня BAC +3 (licence, фр., уровень французского образования, до 2013 соответствовал неполному высшему образованию — Mj), потом сдать экзамены, тесты и выдержать конкурс на отделение журналистики. На третьем курсе история перестала меня интересовать. И я пошёл изучать голландский язык и учил его весь следующий год. (Paris IV La Sorbonne, 2005-2010 — Mj)

При поступлении в школу журналистики я не прошел по конкурсу.

При поступлении во второй раз я не прошел тоже. На третьем году обучения я всё также продолжал изучать голландский, но уже не пытался поступить в школу журналистики, потому что спустя три года меня перестало это интересовать. Я захотел преподавать. Преподавать иностранный язык. Поскольку я считал, что у меня довольно приличный уровень немецкого и голландского, но слабоват английский, я подумал, что язык, который я знаю лучше остальных это французский, мой родной язык. И я снова пошел учиться.  (Paris IV, 2010-2011, а также Paris III La Sorbonne Nouvelle, 2012-2013 — Mj)

Mj Но Вы не мечтали об этом?

— Когда был подростком – нет.

Mj А о чем мечтали?

— О спортивной журналистике. У меня хорошие данные, я знаю, что мог бы быть спортивным журналистом, но я  не соответствовал критериям отбора в школу журналистики. Я поступал на журналиста в то время, когда поступить было крайне сложно. И журналистика, особенно спортивная журналистика, полностью перестраивается в наши дни. Во Франции спортивный журналист – он же спортивный комментатор. В общем, в конечном итоге я выучился на преподавателя французского, и вот уже два года я работаю в Cap Formation, с 2014 года. А до этого я год проработал в другой организации Амьена, AEFTI, тоже преподавал.

Mj Какая интересная история.

— Да нет. Классика жанра. Банальная история.

Mj После желания стать журналистом вы преподаете французский иностранцам. Не вижу здесь ничего банального. Это нелогично.

— Это логично, потому что очень многие во Франции хотят учиться на журналистике, но туда очень сложно поступить. Профессия популярная, стало быть конкурс очень высокий. И поступают лишь немногие. Остальные же вынуждены выбирать себе другой путь, так же как и я. У меня много друзей, тех, кто сейчас работает журналистами, но есть и другие,  кто изменил взгляды, кто работает бухгалтером, например, кто занимается совершенно другими вещами.

Mj Вы любите свою работу?

— Да

Mj Почему?

— Потому что… Итак. Я считаю, что  делюсь моей культурой и это больше чем просто преподавание языка.

Mj При этом вы знаете много языков, это же действительно много.

— Я говорю… (задумывается — Mj) я говорю…хм…  Нет. Я изучал английский и немецкий в школе и потом голландский в университете.

Mj Почему голландский?

— Я очень люблю это все, люблю изучать языки, я часто ездил в Бельгию в тот период, и на моем историческом факультете [в Сорбонне] было много возможностей изучать иностранные языки. Большинство выбрали английский и немецкий, но были и другие: русский, голландский, китайский. Голландский я выбрал потому что он очень близок с французским на самом деле. И близок с немецким. И мне было проще начать учить голландский, чем начать учить русский, например.

Mj И тогда…

— Как бы вам это объяснить… то, что я хочу сказать. Итак. Я – американофоб.  Вы понимаете, что я хочу сказать?(Видит реакцию, отвечает сам — Mj). Да.

Mj Конечно я понимаю. Но это… это правда? Вы – он?

— Да, правда. Я против империи Америки, на самом деле. Я против господства английского  языка. Они сейчас пытаются промывать всем мозги, чтобы все разговаривали на английском.

Конечно английский нужен. Но не для всех случаев и не по любому поводу. Исходя из исключительно и для экономических соображений. В итоге я защищаю французский язык и защищаю мою культуру, по сравнению со всем, что нас окружает сейчас.

Mj Но, Тома, простите, создано много прекрасного –  литературы, музыки, много авторов, кто писал и пишет на английском. И это аналогично с французским, разве нет?

— Да, Маша, это так. Это правда, кроме одной проблемы. Она несравнима с доминированием. И сейчас я вам объясню это очень ясно.

Все дело в обмене [который происходит между нами]. Есть прекрасные вещи в США, есть отличные вещи во Франции и мы ими обмениваемся. Есть плохое и там и там, но Франция заимствует плохое от США, а США – нет.

И это прямо говорит о доминировании. Потому что в противном случае  обмен был бы равным.

Mj Нет

— Да.

Mj Вы почему волнуетесь так? В мире огромное количество франкофонов.

— Вы правы. Потому что Франция тоже раньше была империей. Смотрите, Маша, возьмем пример Алжира. Колонизация Алжира была очень плохой для Алжира – на уровне их психологии, на уровне их идентичности, на уровне их ресоциализации. То, что Франция сделала с Алжиром – это кошмарно. Сейчас алжирцы не в состоянии понять свою идентичность, национальную принадлежность: они берберы, или, может быть, арабы, или они франкофоны – алжирцы не знают кто они. И когда мы говорим о колонизации Алжира, мы соглашаемся с тем, что нам говорят: «Это плохо».

Я вижу вокруг себя наши французские элиты, которые обесценивают французский язык, обесценивают французскую культуру. И что самые лучшие защитники Франции сегодня – это не французы. Это иностранцы, которые приходят к пониманию значимости французской истории и культуры.

А теперь посмотрите: почему-то в  ровно таком же случае, в ответ на то, что  все фильмы – американские, песни – американские, продукты – американские,  нам говорят: «Отлично!»

А это, тем временем, абсолютно тоже самое, это одинаковые вещи.

Mj Послушайте, я, например, очень люблю французские фильмы, французские песни и французские продукты и, поверьте, таких людей как я очень много.

— Но вы забываете, что мы во Франции не заимствуем ничего плохого из России. Потому что это действительно настоящий культурный обмен, на всех уровнях: от литературы до всего остального. В противоположность с США, откуда мы зачем-то берем фаст-фуд, американский рэп, который — ода посредственности и все остальное.

Я вижу вокруг себя наши французские элиты, которые обесценивают французский язык, обесценивают французскую культуру. И что самые лучшие защитники Франции сегодня – это не французы. Это иностранцы, которые приходят к пониманию значимости французской истории и культуры.  Это вы [русские], американцы и американские элиты, африканцы, прекрасно понимающие что представляет собой Франция. В то самое время когда наши, французские элиты обесценивают французский язык и культуру, занимаясь экономикой и либерализмом. Саркози шел рука об руку со Штатами, как сейчас Мануэль Вальц  идет рука об руку с Израилем. Наши элиты сейчас не стоят на страже ценностей Франции.

И когда вы спрашиваете почему я выбрал эту профессию, я отвечаю: для того чтобы защищать франкофонию даже во Франции.

Mj Но вы все-таки не единственные на земле.

— Конечно нет, но французский язык намного сильнее подвержен угрозе во Франции, чем например во французской Канаде или, допустим, в Бельгии, хотя в Бельгии угроза тоже есть.  В Швейцарии, в Марокко и в Канаде франкофонов меньшинство и они держатся за этот язык и культуру, и защищают их. А во Франции нам кажется, что он дан свыше и мы на него не обращаем внимания и мало-помалу его упускаем, теряем. Потому что сегодня все современные концепции – это концепции англосаксов.

Mj Вы что ли хотите одно правило – когда все говорят на французском, так или иначе, все в мире ?

— Нет, но во Франции во всяком случае.

Mj Но это ведь так и есть сейчас.

— Согласен. Но. В нашем языке больше нет созидания.  Сегодня все понятия – это в основном иностранные понятия. И если бы они были арабскими или русскими или еще какими-нибудь – нет! 90 % понятий  во Франции – английские. Почему? Потому что полным ходом идет господство свободного рынка. Мы больше не способны творить новый словарный запас здесь, во Франции.

Mj Вы, тем временем, хорошо говорите на английском и часто объясняете вашим студентам на английском, почему? Получается как-то нелогично.

— В самом начале моего преподавания я практически этого не делал,  я объяснял максимально на французском. В  моем случае справедливо будет сказать, что я использую английский язык минимально.

Mj Немного.

— Минимально. То же относится к немецкому, когда Вы, например, хотите использовать немецкий или со студентами-голландцами,  с которыми я использую минимум голландских слов — только для возможности хорошего понимания. Но иногда – чтобы выиграть время. Для некоторых концепция, которая сложна в объяснении на французском, в переводе проще. Я сейчас использую английский, в частности, с группой из Судана, у которых уровень французского настолько слаб и низок , что иногда они ничего не понимают. И  несколько английских слов, которые я вбрасываю здесь и там, помогает им понять. Именно для этого я хотел бы говорить немного на арабском, для этого я хотел бы говорить немного на русском. Потому что это немного облегчает дискуссию.

И вот важная вещь, которую я совершенно забыл упомянуть. Сейчас, когда я вижу француза, который говорит с итальянцем на английском, для меня это крайне показательно. Раньше бы француз говорил по-французски с итальянцем, и наоборот,  и они понимали бы друг друга.

Я парижанин,  это большой мультикультурный город, но когда я переехал в Амьен, я встретил здесь молодых людей, которые, например,  не говорят на английском,  никогда не путешествовали и даже никогда не летали на самолете. Такое во Франции тоже есть. Единственным соединяющим элементом между элитами и народом, вот такими людьми, был язык. А теперь и этого элемента не останется.

Это языки столь же близкие, как русский и украинский для меня. Французский и итальянский имеют не намного больше различий.

Франция и Италия настолько близкие по языку и культуре страны, что между собой итальянцы и французы должны друг друга понимать без использования третьего, неродственного языка.  А Бельгия? Фламандцы и валлоны, вы находите это нормальным, что они разговаривают на английском между собой в своей стране? В той стране, где есть французские студенты, где есть голландские студенты — почему они используют английский?

Mj Итак, вы работаете учителем французского, потому что хотите чтобы французского было больше.

— Нет. Потому что это культура. Язык – это идентификация. Это то, что формирует образ мышления. Я скажу больше. Мы живем в эпоху когда наши французские элиты плохо говорят по-английски – Франсуа Олланд очень плохо говорит по-английски, Манюэль Вальц очень плохо говорит по-английски. Но мало-помалу наступает другое время, и вот что происходит с людьми моего возраста и, может быть, немного моложе: они сейчас учатся в США или в Великобритании, где  перенимают образ мышления англосаксов. Но они французы в документах. Да, они вернутся во Францию, они станут политиками,  руководителями предприятий. Они будут говорить на французском, но будут иностранцами, которые говорят на французском. И это будет странный французский.

Они будут иметь французские документы и жить с народом, но окажутся совершенно оторваны от него, уж я то знаю. Я парижанин,  это большой мульти-культурный город, но когда я переехал в Амьен, я встретил здесь молодых людей, которые, например,  не говорят на английском,  никогда не путешествовали и даже никогда не летали на самолете. Такое во Франции тоже есть. Единственным соединяющим элементом между элитами и народом, вот такими людьми, был язык. А теперь и этого элемента не останется.  Французский станет вторичным языком. Именно это произойдет, вот посмотрите. И я готов под этим подписаться,   однажды мы скажем: вот французский, да, сложный, но вы же понимаете, что для  иностранцев, приезжающих во Францию французский язык труден, это действительно сложный в изучении язык. Очень сложный. И поэтому мы поставим английский вспомогательным языком, все бумаги переведут на английский и таким образом интеграция произойдет легче.

Происходящее закончится ровно этим и я совершенно в этом уверен. И не я единственный.

Этим все кончится, потому что даже сами французы [это приветствуют], взгляните, например, на ООН – их рабочие языки французский и английский. Вы думаете, там много людей разговаривают на французском?

Mj И почему ?

— И потому что это все та же история доминирования. У нас больше нет нашей независимости, мы ни на что не способны. Каталония требует независимости, Шотландия тоже… Элиты создали Европу чтобы объединить нации, а мы видим, что нации этого совсем не хотят.

Mj Слушайте, ну я вас утешу, в Совете Европы говорят на французском, я сама слышала.

— Там и по-английски тоже говорят. И вообще, Страсбург – это Франция. Давайте возьмем Бельгию, в Брюсселе 80 %  франкофонов, вы туда приезжаете, говорите по-английски и вам нет необходимости говорить на французском. А ведь в Брюсселе еще голландский. Вы видите, что происходит при доминирования языка? Страна говорила по-голландски, потом пришли французы, а теперь пришел английский.

Mj Это концепт.

— Это правда, Маша. Это тоже самое. И СССР – это тоже самое. Что сделали русские, когда создали СССР? Они понимали, что доминирование языка это очень важно, в Грузии ли, в Казахстане ли, в Армении ли, во времена СССР  что происходило? В школах изучали русский язык. Эта система провалилась, потому что вот этим языковым доминированием у людей отнимали национальную идентичность. Это одинаковые ситуации. Во Франции мы начинаем обучать детей английскому с детского сада! (с 3-х лет –Mj).  В какой-то момент французы становятся неспособны правильно говорить на своем собственном языке.

Mj И что вы хотите делать дальше для сохранения своего языка ? Сколько дней, месяцев, может быть лет вы хотите работать преподавателем французского еще ?

— Я еще не знаю. Может быть я оставлю преподавание французского как иностранного, но со специализацией, допустим, для предприятий. Например, сейчас  я даю курс французского по вечерам сотрудникам Procter & Gamble, они приглашают работать иностранцев:  квалифицированных европейцев, инженеров, например. И в том числе я даю им индивидуальные курсы французского, и вот здесь начинается настоящий культурный обмен. Потому что это люди, которые владеют несколькими иностранными языками, обладают богатой культурой и с ними многое можно обсуждать, о многом дискутировать.

Преподавание здесь, в Cap Formation это хорошо, я привношу  многое, но обычно это люди, кто прибывает во Францию, ищущие убежище или по процедуре восстановления семьи,  это люди кто приехал… как бы это сказать… без уничижения, не рискуя выглядеть плохо, но здесь много людей, кто никогда не учился в школе. Людей, кто не умеет читать. Людей, кто читает плохо.

Mj  Много?

— В группе, которую я веду после обеда, среди суданцев, почти все не учились в школе. Все русские, которые у меня учатся, все югославы ходили в школу. Кроме, может быть, Косово, но это историческая причина. Большинство же людей c которыми я работаю в рамках OFII, кроме Вас, конечно, и еще может быть нескольких — [нет].

Это несложно объяснить. В любом случае,  приезжие имеют три или четыре способа эмиграции. Например, политическое убежище, которое само по себе понятие весьма широкое.

Есть люди, как вы, которые имеют веские, действительные причины для политического убежища, но я видел русских, кто его просил, не зная между тем ничего о политике. Я видел русских, которые не знают даже названий политических партий, которые еле-еле читают и пишут, но  они получили политическое убежище – чеченцы, приехавшие во Францию – это все политические беженцы . Я все это хорошо понимаю, но в какой-то момент нужно все-таки четко понять – политическое убежище это все-таки политическое убежище или прием иностранцев по любой причине? Вы понимаете?

Mj Да

— Люди, которых мы видим в рамках OFII, это люди, которые бежали. Понятно, когда это побег из войны, но часто это побег от нищеты. И в основном это экономическая эмиграция.

Mj Я хочу возразить. Войны которые сейчас идут – на юго-востоке Украины, в Сирии дают большое количество беженцев, политических беженцев, и сейчас наверное мы имеем другую здесь ситуацию, чем раньше, их больше. Не только экономические мигранты, нет ?

— Украинцы – это может немного другое. Но мне, например,  интересно почему из моих суданских учеников 30 мужчин и только одна женщина?

Mj  Почему ?

— И какое ваше мнение ?

Mj Это мой вопрос вам.

— Моя интерпретация. Допустим, у меня есть жена. Я ее не оставлю на войне, одну, вдалеке. Если я уезжаю, я ее возьму с собой. Все эти 30 мужчин бежали. Не называя имен, я их спрашиваю как вы могли [оставить своих женщин]. Некоторые раньше жили в Кале, некоторые в Париже, ставили палатки под мостами.  Сейчас они живут в Дулляне, это крошечный городок, затерянный в полях, здесь недалеко.

Mj Я знаю это место, я жила неподалеку у подруги, ее городок еще более крошечный.

— Я их спрашиваю: вы вообще-то что предпочитаете  – жить в Дулляне или спать под мостом в Париже? И они мне говорят: мы предпочитаем жить под мостом в Париже. Потому что под мостом в Париже по вечерам мы веселимся, встречаемся с друзьями etc.

Mj Но вы же не бываете каждый вечер в Париже.

— Я парижанин. Я знаю о чем говорю, но это же не мои слова, это слова молодых суданцев. Они говорят, что Дуллян – это, конечно, хорошо, у нас есть место где жить и мы в безопасности, но нет работы и нечем заняться. А в Париже они встречают много своих, молодежи, уехавших в поисках приключения. Конечно, в Судане война, но и из стран Магреба например, много молодых людей уезжают в поисках приключений и ради материальной стороны. Я сейчас скажу несколько политизированную вещь об эмиграции во Франции…

Mj Вам неприятно говорить об этом ?

— Удовольствие тут ни причем, я говорю о том что происходит.

Кого они устраивают, и кому они мешают – эмигранты во Франции? Во Франции это устраивают те слои населения, которые хотят иметь послушную и дешевую рабочую силу. Кого устраивает слабость. Кому нужны люди, которыми можно некоторым образом манипулировать. Очень легко заплатить людям меньше, людям, кто будет работать круглосуточно – 24 часа в сутки – потому что они иностранцы, они любым способом будут искать заработок, согласны?

Это конкуренция с населением, с французами. Во Франции  итак немного работы, а тут еще приезжает дешевая рабочая сила. Маша, я не говорю хорошо это или плохо. Я говорю то, что есть.

Mj  Я понимаю.

— Иностранцы, разумеется, привносят и хорошее тоже, но если вы приехали с другого конца света, это еще не значит, что вы сами по себе интересны. Может быть мой сосед гораздо  интереснее человека, приехавшего с другого конца света.

Я общаюсь со многими коллегами, они ведут себя с этими людьми не как с личностями, а как с носителями истории или культуры их страны. То, что я приехал из бедной страны не означает что я бедный и несчастный. Мы этим самым толкаем людей оставаться в подчиненной, приниженной, инфантильной позиции.

Моя профессия – это преподавать, но не потому что передо мной иностранец, который не умеет ни читать, ни писать, и я должен к нему относиться [особенным поэтому образом]… надо видеть перед собой человека, а не мои фантазии на его счет. Не  надо говорить: ох-ох, вот это человек, он приехал с войны, бедненький etc.

Надо видеть человека который перед тобой, а не то, какую страну от представляет.

Я общаюсь со многими коллегами, они ведут себя с этими людьми не как с личностями, а как с носителями истории или культуры их страны. То, что я приехал из бедной страны не означает что я бедный и несчастный. Мы этим самым толкаем людей оставаться в подчиненной, приниженной, инфантильной позиции.

Говоря «бедненький, ты беженец» мы человеку не поможем. Нужно говорить: окей, ты приехал сюда, ты не умеешь читать и писать. Во Франции мы тебя этому научим. Я помогу тебе научиться читать и писать. Да, будет трудно, будет нелегко, но зато потом, когда ты этому научишься, ты станешь самостоятельным и независимым. Некоторые ноют, некоторые говорят что это слишком сложно, не хотят учиться или говорят что не могут, но я отвечаю: делайте что хотите. Но я вам предлагаю ключи для завтра. Я не знаю понимаете ли вы то, что я говорю, но я стараюсь быть ясным, хотя это сложная для объяснения концепция.

Mj  Нет, не беспокойтесь, все в порядке. Вы любите своих студентов ?

— Я здесь не для того, чтобы их любить. Я здесь для того, чтобы научить их французскому. Я здесь не для любви.

Mj  Но это же обязательно – вы работаете с людьми…

— Отношения складываются вне зависимости от того иностранцы эти люди или нет, не имеет никакого значения, если я могу разговаривать, про футбол, например. У нас уже будет тема для дискуссии.

Mj  Хорошо, это может быть эмпатия —  она есть или нет ?

— Да, конечно, но эмпатия у меня существует как и к ученикам, так и к прохожими на улице. Для меня это одинаковые вещи.

Mj  Я скажу вам почему так поставила вопрос. Вы каждый день работаете с иностранцами, они в общем бывают странными. А вам нужно оставаться спокойным при этом.

— Вы видели мало иностранцев. В России же не так много иностранцев, в особенности выходцев из Африки. У вас в основном приезжие из Узбекистана, из Казахстана, и даже ваши мусульмане – они местные, они более открыты.

Mj  Это разные вещи ?

— Это проблема культурного понимания.

Mj Но это разве не большая проблема – они  (мы) не очень любезны, имеют другое воспитание, а часто не имеют никакого воспитания.

— Я общаюсь с выходцами из Африки с самого детства. И с выходцами из стран Магреба (арабами) тоже, потому что во Франции очень много выходцев из бывших колоний. Проблема в том, что принимать их с распростертыми объятиями – это ошибка. Они приезжают и мы их принимаем со всеми их тараканами и проблемами, особенно магребинцев, потому что если в своей стране они хулиганят или делают что-то противозаконное, то полиция их избивает и очень жестока к ним. Когда они приезжают во Францию со своим отсутствием воспитания, образования, и даже без зачатков цивилизованного поведения и к ним относятся более лояльно чем к французам, они чувствуют чрезмерную свободу.

Это не значит что мы не должны принимать иностранцев, это не значит, что мы не должны пытаться их понять, это значит что их культура может быть противоположной и образ мышления и система ценностей совершенно отличается от наших. И именно эта разница нас взаимно обогащает. Трудно поставить себя на место другого. Увидеть другого, как он есть находясь внутри себя, внутри своего менталитета. Потому что это неуважение и презрение — видеть и чувствовать других людей так, как хотелось бы тебе самому.

Французы говорят: бедный, ты приехал из такой трудной страны, с такой трудной культурой, даже если ты напортачил, накосячил, ну, хорошо, ничего, проехали, посмотрим в следующий раз. Они к этому непривычны и я считаю, что мы оказываем им « медвежью услугу» поступая с ними более толерантно, чем с французами. Я считаю, что во всех случаях с ними поступать необходимо так же строго, как и с французами. Я приведу один пример, с моей коллегой, не называя имен. Это коротенькая зарисовка.

«Я даю упражнение своим ученикам, где прошу рассказать об одном дне. О плохом дне. И одна из учениц, сирийка, рассказывает, перечисляя: я вышла из дома, там что-то взорвалось, два человека были убиты, потом я вернулась домой, моя мать была больна и тд.

Мы, мое поколение, французы — не знаем войны. Это история точки зрения и шкалы ценностей. И я вижу, что французы не могут – и я говорю исключительно за французов, потому что я не могут отвечать за другие народы, — никак не могут понять, что происходит в головах других людей с совершенно другим менталитетом.

И коллега говорит: «Это ужасно. Я почувствовала себя неуютно, слушая несчастья этой девушки, потому что получается что я, со своей маленькой французской жизнью и мелкими французскими несчастьями: проблемами с супругом, проблемами с родителями, — я чувствую, что по сравнению с ней я вообще не имею права жаловаться. У этих людей прожитая жизнь гораздо более сложная». Вы понимаете?  Она видит этих людей и жизни этих людей через свою призму, через свои переживания. А для человека, который пережил войну, она, война – обыденность. Война для него – это нормально. Она его не шокирует. Я думаю, что французу который пережил автокатастрофу намного сложнее восстановиться психологически, чем иностранцу, который приехал во Францию из войны. Мы, мое поколение, французы — не знаем войны. Это история точки зрения и шкалы ценностей. И я вижу, что французы не могут – и я говорю исключительно за французов, потому что я не могут отвечать за другие народы, — никак не могут понять, что происходит в головах других людей с совершенно другим менталитетом.

Никак не могут понять, что система ценностей может быть совершенно иной. Это не значит что мы не должны принимать иностранцев, это не значит, что мы не должны пытаться их понять, это значит что их культура может быть противоположной и образ мышления и система ценностей совершенно отличается от наших. И именно эта разница нас взаимно обогащает. Трудно поставить себя на место другого. Увидеть другого, как он есть находясь внутри себя, внутри своего менталитета. Потому что это неуважение и презрение — видеть и чувствовать других людей так, как хотелось бы тебе самому.

И поэтому когда вы спрашиваете люблю ли я своих учеников…

Я здесь не для того, чтобы их любить, я здесь не для того, чтобы их осуждать. Есть люди, с которыми  может возникнуть искра большего взаимного понимания чем с другими. Но связь возникает не из-за того какую культуру или страну  они представляют, а из-за того кем они являются в действительности. Это не потому что кто-то будет говорить по-голландски, хотя я смогу с ним объясниться, что мне будет с ним легче общаться чем с арабом, с которым у меня возникнет общая тема.  Даже если я считаю, что язык это что-то крайне важное.

Моя профессия – помогать людям: это уже итак трудно приехать в чужую страну.

Я должен дать понять, что жизнь во Франции сложная, административная система во Франции сложная, Франция сильно помогает иностранцем, да, но я каждый раз пытаюсь донести до своих учеников, что если вы получаете RSA (социальное пособие для неработающих старше 25 лет —Mj), помощь от государства, то лишь только потому что это волеизъявление французов.

 

 

Конец первой части.

Мария Ноэль

Виктория Констан

Амьен