Интервью с Виктором Шендеровичем. 3 часть

21 мая 2016 г.

— Я стараюсь докуда возможно, я уже цитировал Монтеня: это все предрассудки, это все какие-то представления о своей собственной жизни, о своем, извините, предназначении…

Ничего мессианского в этом нету: это же не то, что я считаю, что я вот не уеду из России, и мы их победим, и что-то изменится. Нет. Есть просто представление о том, что я что-то умею и в ответе за тех, кого приручаю; и то, что я умею, я должен делать. Это мысль здешних мудрецов, уже в 20-м веке, это экзистенциалисты –- Камю, Сартр, –-  что человек может немногое, но то, что он может, он должен, — вот кто-то из них сформулировал замечательно.

То, что ты можешь, ты должен. Это, в общем, реализация божьего дара и это, в общем-то, нормально: ведь если человеку дано танцевать, это нормально, что он хочет этим заниматься и в этом совершенствоваться.

Мне кажется, что я своими формулировками, своими оценками могу принести некоторую пользу. Или утешить боль интеллектуальную. Пользу не в том смысле, что я скажу и все прозреют, и будет по-нашему. Нет. Но очень важно, чтобы люди понимали, что это не они сошли с ума. И что есть кто-то, и их много, которые думают так же. В сущности, моя работа –-  формулировать чужие мысли. Если есть какая-то мысль-ощущение, то я, посидев над листом бумаги, могу правильные слова в правильном порядке про это расставить.

То, что ты можешь, ты должен. Это, в общем, реализация божьего дара и это, в общем-то, нормально: ведь если человеку дано танцевать, это нормально, что он хочет этим заниматься и в этом совершенствоваться.

Я  иногда, не всегда, в удачные минуты и дни, могу хорошо сформулировать. Вещи, которые витают в воздухе. Вещи, которые не я выдумал: это не то что я какой-то ученый и открыл что-то, чего не было, нет, я ведь говорю банальности. Я ведь певец банальностей. То, что я говорю, я все время повторяю –- это таблица умножения. Я всякий раз своими словами еще раз пересказываю таблицу умножения, либеральную таблицу умножения: что дважды два — четыре, что надо мыть руки перед едой, что надо менять власть, почему либеральная модель лучше авторитарной, как это работает, как это не работает. Мне кажется это все таблицей умножения.

Очень важно, чтобы люди понимали, что это не они сошли с ума. И что есть кто-то, и их много, которые думают так же. В сущности, моя работа –- формулировать чужие мысли.

Но, как говорил Аристотель, известное известно немногим. Вот я этим занимаюсь. И конечно, называть белое белым, а черное –- черным, без лишних метафор даже назвать убийцу убийцей –- это очень важная вещь. Назвать, не просто знать про себя, а назвать вслух.

И цена этому называнию вслух, конечно, выше, если это происходит в нашем случае с Арбата, а не из студии в Манхэттене или из Праги. Цена другая. Потому что я в этом случае транслирую не только саму мысль нехитрую, что это убийца и вор. А я еще транслирую, что это можно говорить. Я настаиваю на том, что это можно и нужно говорить. Я настаиваю, что бояться должны они, а не мы. Я докуда возможно, сколько хватит моих личных потрохов, я, конечно, попытаюсь это говорить. Оттуда.

Это важная вещь. Эта вещь кажется мне важной, правда. Кроме того, мне повезло с точкой отсчета. Я не знаю, каков я, но точка отсчета у меня очень хорошая. И мне страшно повезло на людей в жизни.

Я таких людей знал и знаю…  Которые так платили за свое достоинство, которые так себя вели, что эта точка отсчета, конечно, сидит [во мне]. Дотянуться до этого почти невозможно, но иметь в виду –- почему нет? Невозможно дотянуться до Горбаневской или Литвинова. Дотянуться нельзя, потому что…  как эти люди платили. И как Новодворская платила. Иметь в виду эту точку отсчета –- можно и нужно. И когда говорится про ненависть… Которую я испытываю в отношении себя –- да, я испытываю довольно много этого, принимаю на себя…

Но, с другой стороны, я должен сказать, что ко мне с симпатией и уважением относились и относятся некоторое количество людей, которых я бесконечно уважаю. И меня абсолютно устраивает список людей, которые ко мне хорошо относятся в соотношении со списком людей, которые ко мне относятся плохо. И я не хотел бы поменять этот список на тот баш на баш. И если все бактерии мира будут меня славословить, но от меня отвернутся два-три человека из тех людей, на которых я ориентируюсь, я буду страшно огорчен и сокрушен, — это будет поражение моей жизни. Вот и все. Поэтому я тут в абсолютном выигрыше, конечно.

MJ Ты столько раз предсказывал будущее, предскажи и сейчас?

— (Смеется – ред.) Сейчас я отвечу, это очень легкий вопрос. Есть такой принцип цыганского гадания: цыганка тебе говорит десять вещей, общих, но есть недоброжелатели, неразделенная любовь, было что-то и какой-то человек, и она говорит десять таких вещей туманных, вероятность, что одна-две-три точно совпадут, а какая-нибудь сбудется в будущем, очень велика. Другое дело, что ты немедленно забудешь о тех десяти, которые не совпали, но о той одной, которая случилась, ты скажешь: «О! Она знала!» Матушка история — это принцип цыганского гадания. Очень легко предсказать на длинные дистанции. Не так много вариантов, и матушка история предоставляет такое учебное поле, что более-менее понятно. Империи, которые не развиваются, не меняются, не модернизируются, они гибнут. Она [империя] либо модернизируется во что-то другое, потому что это отсталый способ управления, уже триста лет, как стало ясным, а уж сто лет  точно, все, 21 век. Империи нежизнеспособны. Империя либо реформируется, либо гибнет. Надо быть для этого Спинозой, чтобы это понять? Нет, надо просто посмотреть в учебник истории –-  там все ответы. И почему, собственно, мы считаем, что к Португальской, Голландской, Арабской, Английской, Византийской и Римской [империям] это все имеет отношение, а к нам нет? С чего вдруг? Кто нам это сказал? Имеет. И значит, либо мы модифицируемся, либо переживем империю, либо сдохнем вместе с ней. Либо, как англичане, оставим империю в качестве памяти о своем прошлом, оставим декорации: Букингемский дворец, Королева, Киплинг как певец империи… Но Киплинг как певец империи через запятую с Уайльдом — не певцом империи. Они –- и тот, и другой –- гордость английской цивилизации, которая пережила империю.

И почему, собственно, мы считаем, что к Португальской, Голландской, Арабской, Английской, Византийской и Римской империям это все имеет отношение, а к нам нет? С чего вдруг? Кто нам это сказал? Имеет.

То есть либо переживем, либо сдохнем. Как это будет происходить — вот тут, извините, подробности — в каком году и в какой дом войдет Стрелец — в дом Водолея или что, я не Глоба, хотя иногда путают. Когда это будет, я не знаю. Как именно — тоже несколько вариантов. На самом деле, рассуждая логически, есть эволюция, развитие, есть деградация и есть взрыв — все, ничего четвертого. И если мы отсекаем эволюцию, а она отсечена уже сегодня, это означает, что впереди нас ждет в качестве ближайшего шага либо взрыв, после которого тоже развилка очередная в зависимости от силы и направленности взрыва, либо медленная, долгая деградация. То есть вообще ничего не будет и этот вариант еще хуже. Потому что после взрыва, притом что это может быть кроваво и ужасно, но есть какой-то шанс на какой-то следующий ход, а деградация — это просто выкачивание воздуха, человек просто умирает, не заметив.

Если тебя начать душить, ты начнешь сопротивляться, отбиваться, у тебя есть шанс, может, выживешь. А если просто поместить в комнату и из этой комнаты начать выкачивать воздух, то человек просто уснет и умрет потом, может быть, ему даже приснится напоследок что-то неплохое. Медленная деградация, на мой вкус, это самое сегодня очевидное продолжение сюжета и очень опасное.

Просто Россия будет медленно, медленно кочумать. Становиться страной третьего мира, просто какой-то нефтегазовой территорией, беднея, проседая; все люди с интеллектом, с достоинством уедут, дети их будут рождаться в других местах, говорить на других языках…

И потом время от времени можно будет услышать: о, надо же, русский. А потом это уйдет в историю. А в России все будет просто проседать в этой имперской традиции, деградировать.

Потому что мы никому не нужны. Если мы не нужны себе сами, если в нас самих нету силы поменять карму, немножко почистить ее, никому дела нет. Запад — не враг, Западу до нас даже до обидного дела нет. Ну, просто нет дела. У него свои проблемы, свои вызовы, свои драмы и свой интерес. Если мы хотим вымереть –- наше право. Если мы хотим покончить с собой, как цивилизация, а то, что сейчас происходит, –- это суицид, такой медленный суицид…

Ну, истории торопиться некуда, это все занимает какое-то время, какое-то количество десятилетий, столетий, ну, пусть столетий. Какая разница для истории-то. Ну, вот распад Римской империи. Мало ли какие были народы, мало ли какие были империи –- не выжили.

Не в смысле надежды на Запад, не в смысле опасения —  и надежды на Запад бессмысленны и опасения по поводу Запада бессмысленны. Как сказано у Жванецкого: «сами все, сами».

Запад — не враг, Западу до нас даже до обидного дела нет. Ну, просто нет дела. У него свои проблемы, свои вызовы, свои драмы и свой интерес. Если мы хотим вымереть –- наше право.

Поэтому дальше как получится. Некоторая ирония заключается в том, что хуже всего будет вот тем, кто сегодня мне хамит. Ну, хорошо, они убедят, допустим, я уеду. Допустим, усиленным, напряженным постоянством, как сказано у Пушкина, «хамством» они меня убедят, и я куда-то перееду. Но вот, ей-богу, я себя как-то прокормлю. И моя дочь, с образованием, с интеллектом, с языками тоже как-то себя прокормит. И внучок авось вырастет, выучится и — глядишь, тоже сможет сам себя прокормить: мозги на месте, а вокруг уже будет свободный другой мир. А вот эти люди, которые не видят другого развлечения, кроме как схамить? И у которых нет другого пропитания, кроме как из ладошки национального лидера, когда ему дадут полакать, потому что он ничего не производит? Он как будет жить, когда рванет? Как будут жить его дети, на что? Будет ли ему хорошая медицина или все врачи уже уедут к этому времени? Будет ли ему образование –- впрочем, ему это не нужно… Будет ли ему безопасность на улице? Нет. Менты его пристегнут в случае чего точно так же и отметелят. И ограбят. Будят ли ему деньги? Да нет, его грабили и будут грабить, а когда он разинет рот, его заткнут ОМОНом. А Льва Александровича Пономарева поблизости не окажется и Оли Романовой, и некому будет озаботиться, чтобы [его] в тюрьме [защитить]. А знаешь, кто боролся с туберкулезом в тюрьмах в России? Фамилию назвать человека?

Александр Гольдфарб. Это он на деньги Березовского (какой ужас!) — враг России, конечно, —  на деньги Березовского пытался искоренить туберкулез в российских тюрьмах. Ну не враг ли? Не будут искоренять туберкулез, и он патриотическим образом помрет от туберкулеза или принесет его своим детям. Все это будет без моего участия, замечу. Само. В этом и печальная ирония, что хреново-то будет им самим. Просто не сразу. Для того чтобы это понять, нужно немножечко образования, немножко ума… И другая элита, которая будет культивировать ум и образование. А я когда-то формулировал, что не в том беда, что мы уедем, а в том, что они останутся. Мы-то худо-бедно, да, драма, огромное количество в эмиграции, да, трудно, да, драматично, но тем не менее не мы первые, не мы последние…

Да и в Париже каких только эмиграций не было — и польская, и чилийская, всякие тут были.

И русская, разумеется. Здесь какая-то жизнь все равно будет.

А там? Вот интересно.   1 часть 2 часть

Париж, Мария Ноэль

Иван Кузьмин, камера, монтаж
Поддержать Maryjournal
Donate Button with Credit Cards